Source: dvdp

Ненависть забирала мои дни. Они протекали между ее губ, пережеванные, скользили вниз, пока не становились неразличимыми в своей итоговой неутешительной массе. Время расступалось передо мной, как лес, обнажающий в своем буреломе интимную ложбину тропы, открытой для всех, кого не испугал его массив издалека. Время поселилось в лесу, взяв в него человека, строившего в нем свой заповедник, охраняемую территорию. На ней постоянное соитие прошлого и будущего означалось ритмами гонга, ударами в церковные колокола, а теперь звуковыми сигналами пешеходного перехода. Ненависть скрыта на протяжении большей части своего существования, она пульсирует и живет. “Ты можешь стать тем, чем только захочешь”, поют детям родители. Дети их тихо ненавидят, уходят из своих домов, рвутся в другие стены. Они растворяются в мире, исполняя завет напеваемой им колыбельной-омена - они хотят стать всем, доводя себя до той степени  отчаяния и отвращения, что кроме них в мире не остается ничего. Каждое поколение дает себе новую войну. Каждое поколение - потерянное поколение. Каждое поколение изведывает тропу своего отвращения и борьбы, отмежевывания от зла или присоединения к нему. Каждое поколение - это похоронная процессия, о которой забыли. Против воли миллионы рук поддерживают разбухающий и трещащий по швам гроб, в котором лежит тлеющее тело всевозможных убеждений. Оно полнится опухолями новых надежд, а его кожа лопается в разных местах, выпуская пузыри отжившего газа прошлого. 

В мой дом не ворвется ни одно СМИ, ни один отвергнутый от человека рот не совершит свой ритуал отделения при моем свидетельстве, ни один лист газеты не свернется на тротуаре так, чтобы я знал об этом, всякое информационное сообщение пройдет мимо моих ушей. Более того - визуальный ряд минует меня, я пройду сквозь него как Моисей, и ни одна капля, ни один пиксель не кинется на мою одежду. Я - напрочь лишенный дара слуха, насмешки зрения, почти немой (и теперь я уверен - от нежданного блаженства) - отторгнут от всего, что может заменить меня.

В мечтах о сверхчеловеке мало кто посмел зайти так далеко - далеко достаточно, чтобы увидеть калеку-выродка, порождение женщины и времени (свою молодость прожившего прямо между совокупляющимися старцами-векáми, лицо одного из которых измазано кровью и черной землей, а лицо другого - подправлено новостным гримом, искусной 3d маской энтузиазма и готовностью платить по счетам), бастарда, судьбой своего рождения лишенного способности впитывать, глазеть, слышать вездесущий фон - лишенного способности совершать главные, наиболее опустошающие вещи. Только стоила ли иллюзия избавления от иллюзии (еще больший обман, продержавший на своем глиняном языке несколько поколений, а потом уже в открытую проглотивший следующие) - стоило ли это такой незавидной судьбы; стоила ли вера в реальность - неподложного, во всем проявляющегося уродства?

Когда этика и эстетика сливаются в силу того, что расплывчатость форм и той и другой переходит границы возможной определимости, создается альтернативный им базис восприятия окружающего и анализа явлений, название которого синтезируется просто: этикеточный. Он существует в форме некоего флуктуирующего и суперпозиционного “geminitudo” - различия между двумя близнецами - в которое превращаются (в силу своего нивелирования и обесценивания) два подхода исследования и познания. Эти слабые, находящиеся на низком уровне различия и создают мнимую форму, в которой воплощается этикеточное мышлениие (побочная ветвь которого - пресловутый консьюмеризм). Оно предоставляет энергосберегающую позицию для личности, которая случайным, но осознанным выбором будто бы навещает себя саму в небытии, или, например, континуально существует в моменте взгляда Эвридики, встретившейся глазами с обернувшимся посмотреть.

Представив, что небытие, сон или иллюзия - это одна нога, а реальность и жизнь - другая (учитывая, что они во многом равноправны и даже равны), нетрудно вывести, что этикеточное сознание, приводя человека в неизвестность, неопределенность, всестороннюю невесомость, помещают его в промежность между сном и реальностью, где он оказывается обречен оставаться без всякого света. Инфантильная склонность к такому полусознательному выбору порождает новую великую массу, которая лишь преображается во временах.

Излишки человека, его неосмысленная имманентность, отделенная от его внутреннего взгляда полупрозрачными стенками обыденных представлений о себе, чешется и вьется внутри, как инородный объект, как фантомная боль - фантомная иллюзионно, спрятанная ловкостью рук - и никакого мошенничества не подразумевающая, зато держащая в напряжении детским страхом. В этом смысле подобное ощущение становится наиболее реальным, даже реалистичным. Сама его идея бьет изнутри - как не бьют многие “большие” идеи.

Мне говорят - лучше бы о чем-нибудь нормальном писать, с идеей. Про гуманизм, например, писать.
Ну что же, гуманизм уже давно эволюционировал (не оправдав себя в своем изначальном, целостном виде и карабкаясь до сих пор под восхищенные улыбки успокоенных совестей в неких лианах эклектики) в гумонизм - где монизм - представление о единоначалии, а общий термин определяет единственное начало как - гугл. Да, беспокойная, улыбчивая, бесконечная поисковая система, в которой многие при желании найдут даже - себя, как-нибудь проиндексированных. В чем идея гумонизма? Всё есть в гугле и гугл есть во всем, из гугла течет элемент познания, как из рога изобилия или трубы отходов. Он является высшей ценностью, центром и истоком же всего.

Тем временем - в неоспоримо гладкой весне, мотивами неоклассики перерождающейся в зеркало-болото, плавают отшельники духа, невозвращенцы безвремения, из чьих поисковых запросов нетрудно было бы составить книгу объемом в роман, но с гораздо более ироничным (чем любой) сюжетом. 

Просьба к богу: “Не дай мне помолиться, через слова уйдет вся моя сила, коль скоро я сам состою из слов, и назван был словом, и словом умру”. Герой умирает.

Избыточное общение —  коммуникативный ад, беспамятство, своеобразный “ящик экспандоры”, приоткрытый посильнее рычагом мощных серверов и быстрого соединения. “Экс” —  потому что находится он, разумеется, не внутри человека, а омывает его, приходит к нему извне и включает его в себя, являясь навязанной экспансией. Общение легко может мутировать во всестороннюю плаценту, ничего не требующую и дающую забвение, оно строит себя на зацикленных алгоритмах и принимает облик своеобразного (одновременно удивительного и отвратительного) отшельничества — отшельничества от себя, всегда мнимого, но отзывающегося на самости.

Подобная конструкция (как правило базирующаяся на разнообразных дигрессиях и производных от теории масок) не подразумевает наличия важнейшего компонента осмысленности интеракции —  молчания. Молчание есть Междуречье — пространство между речью — метафора древнейшей цивилизации, интимность, представляющаяся касательной ко Вселенной, открывающая иную глубину. Молчание —  не вынужденное, а понятое — в своей красоте не уступает искусству, оно искренно и открыто — не только наружу, но и внутрь. Оно не бежит от своих призраков.
Silentium.

Выходя вчера из бомбоубежища (не метафорического, а вполне надежного, с железной дверью на сейфовом замке, узкимихолоднымимертвецкоженскими коридорчиками и агонией клаустрофоба), вмещающего в себя репетиционную базу, я увидел мальчишек лет 12, стреляющих друг в друга из пистолетов с пластмассовыми пульками:

- Не стреляй, я не играю! - с отчаянием в голосе кричал один, опустив оружие.
Другой невозмутимо продолжал стрелять, заметив:
- Что-то у тебя, Санёк, совсем сегодня крыша поехала, в святой день.

Подкова верхней челюсти бьется о свое слегка искаженное отражение в луже нижней, это дьявольское копыто с оттопыренным вперед отростком носа направляется от одной двери к другой, его перевернутая сущность (лишь мощная нога и потенциальный изгиб в обе стороны — да, тело —  несут его, вместо того, чтоб на него опираться) наводит страх, неожиданная раздвоенность конечностей превращает его в змеиный язык, принадлежащий невидимому рту. Аберрации смыслов снова бледнеют, как затухающие (но яркие до тех пор) миражи - где вы видели перевернутую ногу коня—са-тана-тоса, умеющую думать и производить звуки? Запах весенней краски душит всерьез, и не знает никаких кодовых слов, чтобы остановиь игру, тогда как синева неба - лишь имплементированный механизм представлений о конечности или бесконечности, реализованный на широкую ногу, элементаль сознания; цвет, унижающий проекцию сознания на вечность до своего уровня. У человека - четыре конечности и одна бесконечность. Так конечность побеждает, создавая правильный алгоритм, без которой он невозможен вовсе.

Проблемы с идентичностью - нормальная жизненная практика. Вот у русских они вообще были вечно - дисперсное и неконсолидированное самосознание, мерно разбухающее, как безнадежные тестикулы, после удачных войн, и сдувающееся, как живот родившей мертвеца, каждый божий день. Слава богу, после каждого плохого царя (а плохой - и есть каждый, что очевидно), наступает являение светлого, вызывающего какую-то фотосенсибилизацию на метафизическом уровне, а также небольшой ядерный нарыв восторженности на деснах, интеллигентно проходящий через языки молодежи и нервные точки интеллигентов. Пока же явление нематериально, пока оно недвижимо и сверхзакончено, как можно верить, что прошлый ты - и был собой? да нет, конечно, прошлый ты кончился до пришествия, ты стал новым существом и явился сам себе, ты сам сверг всех самозванцев и осушил все реки лавы (текущие, в том числе, из глаз). Сейчас я уже, конечно, не говорю о правителях.

Тем временем фильм, вновь и вновь повествующий бесконечной пленкой о явлении, как и в кинозале, светящийся из-за спины, из прошлого, заставляет каждого работать по тому закону, который он встретил когда-то давно, чуть ли не в глубоком детстве. круглая пленка обнимает свет прошлого и вертится, как неизбежная белка. Пока этот свет есть, в свет настоящий не выйти, потому что идти нужно из темноты - а от экрана не оторвешься.

txt - очередные три креста, в свое время изменившие мир. С ненавязчиво-ассоциативной библейской визуальной морфемикой (кто-то потом перепутал в корне “морф” буквы, чтобы получилось “форм”), накладывающейся на охватывавшее искусствующих в разные времена ощущение фрактальности бытия, они имеют впечатляющую энергетику. В западной парадигме крест, пожалуй, - один из самых сильных символов, воплощающих наиболее общие определения, в отличие от восточной, где эссенция “сильных идей Природы”, имеющая далее множество проекций, складывается, скорее, в окружность.

TXT - файл, структурированный в виде последовательности строк. Слово “текст” было заимствовано из немецкого в XVIII в., изначально же пришло из латыни, где “textus” - ткань, от texo - ткать. Дигитализированный ткацкий станок стал тихим провозвестником бушующего и красочного аштиэмэля (именем похожего на какую-нибудь древнейшую богиню Междуречья), разнообразных видов потоков, от спокойных аудио- до смертельных и утаскивающих на свое дно видеорек, черно-белый ткацкий станок аккуратно подшил мир.

Определенная доля твоей жизни сейчас представлена при помощи набора строчек, вшитых в это неровное полотно.

Txt с тобой!

</Amen>